Книжное Обозрение

#16(2182)                                                                     9                                                                                         -

-                            заходер                  штудии

 

Открытый советник

Сумрачный германский гений и Борис Заходер

 

В этом году Борису Заходеру  исполняется девяносто лет – он родился 9 сентября 1918 года в бессарабском городке Кагул, и вот – стал гордостью русской литературы. Некоторая несправедливость в том, что для многих людей его косолапый медведь с опилками в голове заслонил своего создателя, и нужно приложить некоторое усилие, чтобы открыть иного Заходера.

Вообще, если бы он написал только

Что мы знаем о лисе?

Ничего. И то – не все.

то он уже бы состоялся. Люди входили в историю поэзии и с куда меньшим вкладом. Но, к счастью, Заходер много что написал сам, а также много кого перевел и пересказал.

У этих переводчиков военной поры (а Заходер про­шел две войны – сначала финскую, а потом Отечест­венную) была странная осо­бенность – любовь к культу­ре врага, и даже шире – лю­бовь к тому народу, с кото­рым бьется их армия.

И немецкий язык распа­дался на язык Гете и язык приказов «Oberkommando der Wehrmacht». Для Заходе­ра Гете так и остался тайным советником – вне войны, в контексте всей культуры. За Гете у нас обычно отвечают два автора – один, взявший слова этого немца эпигра­фом к «Мастеру и Маргари­те», и путешественник из Москвы в Петушки, при ко­тором задают адский вопрос «А разве нельзя не пить? Взять себя в руки – и не пить? Вот тайный советник Гете, например, совсем не nил. "He пил? Совсем?" – тут, нату­рально, пассажиры начинают думать, как и отчего, и стал бы пить Гете, если бы ему поднес шампанского Шиллер. Происходит смятение в умах, пока, наконец, не вмешивает­ся сам знаменитый путешественник: "Помоги ему, Еро­феев, – шепнул я себе, – помо­ги человеку. Ляпни какую-ни­будь аллегорию или..." и по­том заканчивают попутчики дружно: "Итак, за здоровье тайного советника Иоганна фон Гете!"»…

 

А Заходер отвечает за Гете нешуточным образом – они как ведущий и ведомый в па­ре летчиков-истребителей. Двухтомник Заходера, кото­рый только что вышел, на са­мом деле содержит три темы: переводы Гете (это именно тема – потому что Заходер не просто переводчик Гете), вто­рая тема – поэзия, третья –перевод. Я очень люблю слу­шать, как говорят переводчи­ки о своей работе. Главное гут – не вмешиваться (во-первых, я чистый потребитель, а во-вторых, все споры переводчиков напоминают ссору боксеров – и тут уже не суйся между этими мускули­стыми гигантами. Не успе­ешь сказать, что хотел подать полотенце и собрать зубы с пола.

Обычно такой сторонний наблюдатель оперирует не­сколькими остротами – вро­де: «переводы как женщины –  если верны, то некрасивы, если красивы, то не верны», etc. Главное – не переборщить в надувании щек – обладая некоторым языковым навыком, не начать с апломбом судить переводчика. Но вот слушать, что говорят переводчики о себе, – чрезвычайно полезно. Особенно полезны наблюдения Заходера  – человека осознанных переводческих приоритетов.

У Заходера в записных книжках есть одно место: «В Австрии, где-то, помнит­ся, в маленьком городке под Зальцбургом, видел я памят­ник какому-то местному по­эту, поставленный земляками. Наверное, хорошему – но для нас и для всего мира, кроме его земляков, увы, безвестному: он писал, как сообщает (меланхолически или с гордостью?) надпись на постаменте, "на местном диалекте". Глубокая грусть охватила меня. Несча­стные поэты. Ведь, в сущнос­ти, все мы пишем на диалек­тах. У одного "земляков" по­больше, у другого – поменьше, но для каждого из нас язык ос­тается тесной могилой. И еще бoлee несчастные народы, диалекты которых никак не дают ощутить себя настоя­щими земляками землянами. Людьми. Когда же, наконец, заговорят (если заговорят) земляки (земляне) на человеческом языке без диалектов?» (1978). Потом он снова воз­вращается к этой теме: «23 декабря 1996. Сегодня вновь вспомнился мне этот памят­ник. И к моим тогдашним раз­мышлениям кое-что прибави­лось. Поэт – странная игра природы. Он призван выра­жать общечеловеческое – и он, как никто, выражает и поддерживает национальную обособленность. Он – если это подлинный поэт – должен го­ворить для всех народов, как и для всех времен, – а говорит он с другими народами (если говорит), лишь пройдя мясо­рубку перевода. Он по природе своей космополит, а по роду деятельности националист. Лучше сказать – интернацио­налист по содержанию, наци­оналист по форме. Счастливы те поэты, которые не доросли до понимания этого противо­речия. Ведь выхода из него... – нет».

Эта история на самом деле куда более интересна, чем досада об извилистом пути поэта к читателю. Или мысль о невозможности достигнуть этой цели – читателя. Захо­дер неожиданным образом описывает ситуацию совре­менной массовой и немассо­вой культуры. Начиная от прагматических свойств Но­белевских премий, кончая работой литературных аген­тов. Да что там – это ситуа­ция легко проецируется на русскую провинциальную литературу.

У Заходера поэзия сплав­лена с переводом, то есть проблемы поэзии, вкуса по­этического слова решаются одновременно и теми же ме­тодами, что и проблемы пе­ревода. Известно, конечно, что «Винни Пух» Заходера именно пересказ, и то, что он придумал именно тех персо­нажей, которых мы знаем. В оригинале у Милна Сова во­все не сова, а скорее Сов, мо­лодящийся старичок, а у За­ходера Сова – неутомимая старушка-общественница, пенсионерка с кипучей жиз­ненной энергией. Реплики его, Заходера, персонажей вросли в нашу речь. Я вспом­нил, как Борис Владимиро­вич ругался на диснеевского Винни Пуха. Я тогда и ска­зал, повторяя чужое опреде­ление:

Ну да, что в нем хорошего, в медведе с лицом стареющего учителя физкультуры?

Да не-е-ет, – ответил Заходер. – Дело не в этом. Дело в том, что Пух – Поэт!

В этом-то и был секрет: плюшевый медвежонок был поэтом со всеми поэтически­ми проблемами – поисками смысла, сложным характе­ром, не всегда понятыми стихами.

 

Среди прочих заметок За­ходера есть такой текст «О хиосцах». Собственно, вот он: «От Пушкина я узнал, что в Древней Греции хиосцам разрешалось пакостить все­народно. Но лишь хиосцам – обитателям острова Хиос.

Пушкин напомнил читате­лям об этом, когда (в 1829 го­ду) вышел в свет I том "Ис­тории Русского Народа" Ни­колая Полевого. Сочинение это было полемически направ­лено против "Истории Госу­дарства Российского" Карамзина. И в предисловии Полевой этого не скрывал. Вот как откликнулся на это Пушкин. Он писал: "Уважение к именам, освященным историей... первый признак ума просвещенного. Позорить их дозволяется только ветреному невежест­ву, как некогда, по указу эфо­ров, одним хиосским жителям дозволялось пакостить всена­родно".

Похоже, что к словам по­эта мы не прислушались. Или поняли их превратно.

Ведь совсем недавно в Москве такой хиосец-«художник» прославился, всенародно испражняясь. Повторяю это было в Москве. В городе, где Пушкин родился.

Но этот субъект лишь фи­зически выразил то, что ста­ло, кажется, уже правилом среди нынешних хиосцев – пре­небрежение к древней мудрос­ти: "Сасаtum поп est pictum". ...В 1824 году произошел зна­менательный эпизод в исто­рии поэзии...» Дальше Заходер пересказывает историю с со­жжением дневников Байро­на и известную реакцию Пу­шкина по этому поводу: «Толта жадно читает испове­ди, записки etc., потому что в подлости своей радуется уни­жению высокого, слабостям могущего. При открытии вся­кой дерзости она в восхище­нии. Он мал, как мы, он мер­зок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы, – иначе», а потом Бо­рис Владимирович возвра­щается к Гете, цитируя прес­су о Пушкине и Гете – и тут много интересного для ком­ментирования. Но надо ска­зать, отличительная черта За­ходера в том, что он именно что не циничен, и даже наи­вен: в его высказываниях очень много от такой пози­ции «Ну зачем же делать пло­хо, когда можно сделать хо­рошо? Пошлость неуместна! Халтура же не нужна!» – и проч., и проч.

Иногда хорошие люди ис­пользуют наивность, усили­вая ею продуманную прагма­тичную позицию, которую занимают, чтобы привлечь внимание. Но тут мы имеем дело с дневниками, да еще и изданными посмертно. Захо­дер, конечно, действитель­ность не принимает, но не ве­рит, что это естественный ход вещей. Он пишет об этом так, будто это случайная, а не системная ошибка. И сейчас, дунь-плюнь, все одумаются.

Причем так думали мно­гие достойные люди – что с падением тоталитарного ре­жима искусство для чинов­ников куда-то денется, а про­чее – приумножится. Аван­гардисты, разогнанные Хру­щевым и бульдозерами, вос­прянут – а воспряли, собст­венно, лишь некоторые ху­дожники со своими какашками, и прочая массовая культура.

Но я-то как раз думаю, что это та наивность, кото­рую нужно иметь в запасе. Вот я в искусстве – центрист. И мне приятно ощущать, что есть кто-то правее меня и го­ворит наивные вещи.

 

Двухтомник Заходера, выпущенный к девяностоле­тию поэта и переводчика, сделан бережно и аккуратно, в лучших традициях таких мемориальных изданий. Страницы первого, билингвичного, тома слева покры­ты готическим шрифтом, справа – переводы Гете, сде­ланные Заходером в разные годы. Второй том знакомит читателя с неизданной или рассеянной по периодике прозой Заходера.

– Автором проекта и кон­цепции издания стала Гали­на Крутова, – говорит со­трудник издательства Крис­тина Бутенко. – Именно она превратила разрозненные архивные материалы в еди­ную книгу, задала уровень и дух материала, делая и пере­делывая ее по многу раз, ка­залось бы – уже готовую. Ва­дим Климовский – без его помощи обойтись никак бы­ло нельзя: он разбирал ос­новные архивные материа­лы, часть из которых впос­ледствии вошла во второй том. Разумеется, это издание было бы невозможно без усилий вдовы поэта Галины Сергеевны Заходер. Все они были друг от друга независи­мы и вместе с тем связаны горячим желанием сделать книгу, достойную памяти Бориса Заходера. И каждый, выражая себя, вносил свою лепту.

В общем, получилось. По­лучилось не мемориальное, а живое издание – не мрамор­ный памятник; и книга, по­мимо самоценной поэзии и дневниковой радости инте­ресующимся, вызывает ино­гда раздражение, иногда же­лание поспорить, а иногда безоговорочное согласие.

Заходер в этих двух ко­ричневых томиках – совет­ник не тайный, вполне открытый.

 

Владимир Березин